December 19th, 2019

Лола

Молодость в Абхазии

Я недавно кратко рассказал о детстве в Абхазии, которое было удивительно замечательным https://aborigenarbata.livejournal.com/361475.html. Наверное, следует рассказать как я коренной москвич очутился в этой "Стране души", а именно так переводится с абхазского название Апсны.
Из мифологии мы убеждены, что мачеха, отчим - это изначально плохие люди, основным назначением которых - прямое издевательство над падчерицей и пасынком.
И я также полагал, что новый мамин муж абхаз Ниязи ничего хорошего мне по жизни не привнесет и как я к счастью ошибался. Познакомились мы с Ниязи, когда мне было всего пять лет в 1950 году, он недавно вышел из лагеря, был поражен в правах, не работал, жил между небом и землей. Перебивался он тем, что летом бомбил на стареньком Москвиче, а осенью и зимой в составе группы родственников перевозил фрукты на продажу в северные регионы.
На мой взгляд, Ниязи был красивым и хорошо сложенным человеком, балагуром и прекрасным тамадой.
Вот таким он был в первые годы нашего знакомства. Жил он со своей мамой в стареньком крошечным доме, по забору на фотографии можно судить и о состояние его дома.

Уже потом отчим перевез в Сухуми своего сына Джамала, который моложе меня на три года, мы очень и очень сдружились и длительное время не расставались, когда Джамал учился в Москве в Первом меде, он одно время жил со мной у моего отца. Они очень ладили и Джамал и потом, многие годы спустя, с благодарностью вспоминал моего отца.
Это фото 1954 года, пока мы все еще "на мели".

Уже потом после реабилитации отчим "раскрутился" и мы зажили по иному. Это наша семья в 1963 году на отдыхе на озере Рица.

А это мы всей семьей на пляже

мы были очень дружны, но после смерти отчима в 1976 году как-то разбежались, собственно после смерти отчима я и не был в доме, в котором многие годы проживала моя мама, но это другая история, о которой я распространяться не буду.
А теперь собственно и повествование о жизни коренного москвича в семье абхаза Абухба.
Началом этой истории было банальное для Москвы 1940 года событие.
Нияза Абухба, студента I Московского медицинского института, абхаза по национальности, арестовали за связь с "врагом народа" председателем ЦИК республики Нестором Лакоба.
Это обвинение лежало на поверхности и не требовало особых доказательств. Ведь известно, что, наезжая в Москву, Нестор приглашал в гостиницу всех своих земляков, которые в это время учились в столице. Молодые абхазы с нетерпением ждали заседания ЦИК СССР либо иного партийного мероприятия, на которое мог приехать их любимый Председатель. Нестор поименно знал всех своих земляков, студентов московских институтов, и устраивал им роскошные приемы...
Несостоявшийся врач Нияз за свое "преступление" получил срок, по тем временам небольшой, даже можно сказать "детский" – всего 8 лет лагерей. В Москве у Абухба остались юная жена и годовалая дочь.
Жена его вернулась домой в Сухум, где впоследствии вышла замуж за другого местного жителя – Бориса Гогия, по национальности грузина, который удочерил Гомеру, дочь несчастного Нияза Абухба, и вырастил ее как родную и любимую.
Добрейшему человеку Борису Гогия в 1942 году, когда он удочерил маленькую абхазку, и в голову не могло прийти, что через 50 лет грузины и абхазы будут воевать друг с другом...
В середине 50-х годов прошлого века, через 17 лет после ареста отца, абхазку Гомеру, ставшей "грузинкой" по паспорту, красавицу, комсомолку и прочее, отправили учиться в Москву. Не просто учиться в какой-либо московский техникум, а в Центральную музыкальную школу при Московской государственной консерватории. У девушки были несомненные музыкальные способности.
В то время в консерватории учился ныне известный всему миру кинорежиссер, потомок двух великих русских художников – В.И. Сурикова и П.П. Кончаловского.
Экзотическая красота горянки, очевидно, потрясла его, и он развил бурную деятельность по ее "охмурению". "Охмурение" удалось, и молодые люди стали встречаться.
Однако венцом этих встреч было не бракосочетание, как виделось девушке, а только знакомство Гомеры с папой и мамой юного столичного дарования на подмосковной писательской даче на Николиной горе...
Слух об их романе дошел до солнечного побережья Абхазии и по горным тропам посредством "абхазского телеграфа" ("абхазский телеграф" – из-за отсутствия письменности вековой и надежный способ устной передачи информации) достиг дальних селений. Там сложившаяся ситуация, вследствие известности фамилии отца столичного "охмурителя", бурно и гортанно обсуждалась.
Это обсуждение, невольным участником которого оказался я, происходило на водяной мельнице на реке Келасури, в горном селении Багмаран.
Для пояснения дальнейшего повествования следует отметить: у абхазов не бывает просто однофамильцев. Все Абухба, Агрба, Бгажба или Ардзинба считаются родственниками, что справедливо, учитывая численность этого гордого народа.
Представьте себе: сидят за столом с вином, сулугуни, зеленью на берегу реки Келасур семеро мужчин. По столичным меркам они не только не родственники посаженного в молодости абхаза Нияза Абухба, но вообще никакого отношения к нему не имеют. Тем не менее сидят и, в его отсутствие, обсуждают известную ситуацию, связанную с его дочерью.
– Так ты говоришь, наша девочка ночевала у этого москвича на даче? – это Джемал Шакирбай, здоровенный горец, недавно вышедший из тюрьмы, где сидел за разбой, повторил вопрос старшему брату Борису.
– Конечно, ночевала. Я точно знаю, – ответил тот.
Я, стоя, внимательно слушал разговор мужчин. В Абхазии младшие и женщины никогда не садятся за мужской стол.
Среди обедающих абхазов только я не говорил на их необычайно сложном по произношению языке, а они плохо знали русский, но из-за уважения ко мне, русскому пацану, говорили по-русски.
Следует отметить, что к тому времени недоучившийся в мединституте абхаз Нияз Абухба уже вышел на волю и стал моим отчимом. Мне было тринадцать лет, и я был безнадежно влюблен в Гомеру, которая часто приходила к нам в дом, в Борисоглебский переулок в Москве.
Как это было принято у москвичей, детей на лето отправляли к родственникам. Большинство ребят разъезжалось по деревням в разные области России, меня же отправляли в Сухум. А так как у моря оставлять подростка было опасно, то отчим отправлял меня к родне в село Багмаран.
– Эти москвичи очень распущенные. Мне в тюрьме об этом говорили многие достойные люди, – Джемал Шакирбай обвел глазами родственников.
– Ниязи давно живет вне Абхазии и забыл наши порядки. Надо спасать девочку и честь рода Абухба, – сказал старый и могучий, как платан, Сарафбей Абухба.
– Я поеду в Москву и все устрою, – сразу оживился младший Шакирбай. Ему очень хотелось после длительной отсидки съездить в Москву.
– Ты знаешь, где они живут? – обратился ко мне Джемал.
– Знаю! Знаю! Совсем рядом с моим домом.
Еще бы мне не знать! Все ребята с Поварской (в то время ул. Воровского) и близлежащих переулков знали, где живет "охмуритель". У него был еще младший брат – тоже будущая киношная знаменитость, который весь день сидел с биноклем у окна своей квартиры на последнем этаже "сталинского дома на Воровского" и рассматривал девчонок, проходивших по улице...
– Пускай этот парень женится на Гомере, – продолжал Сарафбей.
– А если он не захочет или родители его не захотят? – провокационно, с надеждой, что зло будет наказано, влез я в разговор старших.
И тут же по тяжело нависшей тишине с радостью понял, какая перспектива раскрывается перед будущим гением мирового кино... Джемал Шакирбай, будучи человеком серьезным, во-первых, не расставался с огромным, хорошей стали старинным кинжалом, который я мечтал похитить и увезти в Москву, во-вторых, прятал в доме мощный "Вальтер". И из его рассказов следовало, что убить недостойного человека много труда не составит.
– На поездку в Москву мне нужно рублей 600 или 800, – прикинув расходы, с мечтой в голосе задумчиво произнес Джемал. – Меньше не уложусь, – уже твердо добавил он, и оглядел сидевших за столом.
Его взгляд остановился на старшем брате. Тот некоторое время молчал и наконец произнес:
– Пока хурму в Горьком не продам, откуда деньги брать?
– Хурму продать? Так это же в декабре, – возопил Джемал.
Односельчане, в ту пору такие же безденежные крестьяне, как в любой иной сельской местности славного Союза, молчали.
– Раньше денег не будет, – выждав паузу, с горечью подвел черту в разговоре старший Шакирбай.
Рушилась поездка в Москву Джемала Шакирбай. На глазах рушилась...
Моя ревность к потомку известного рода оставалась неотомщенной из-за каких-то 800 дореформенных рублей! Слезы наворачивались сами собой, и я пошел к реке, чтобы такие далекие по рождению и такие близкие по родству абхазы их не увидели.
Приехав в Москву, я ухитрился все разболтать матери. Та, в свою очередь, – отчиму. И он, по только абхазам известному "телеграфу", передал сообщение на родину: дело прекратить. Прекратили. А напрасно...
Но вот что удивительно. Молодое столичное дарование после съемок его первого фильма принудили-таки жениться, правда, уже не на гордой жительнице Кавказа, а на не менее гордой дочери Алатау. Похоже, в домах казахских мужчин тоже хранились мощные "Вальтеры"... От судьбы не уйдешь!
Эти воспоминания были написаны в стол очень давно. Позднее я их перенес с компьютера на бумагу и они были переправлены с оказией из Москвы моей подругой молодости Этери Делба, родне в Сухуми, где их, в том числе, прочитали потомки участников посиделок в Багмаране.
В ответ мне из этого селения переслали письмо следующего содержания:
"Дорогой Дядя и Брат!
Мы с удовольствием прочитали твою повесть. Нас очень радует то, что ты там в Москве помнишь о нас. Очень жаль, что мы столько лет не видимся.
Однако в повести есть существенная неточность. Наш дорогой отец и дед, Джемал Шакирбай, в описываемое время действительно вышел из тюрьмы, но сидел он не за разбой, а за бандитизм. Большая просьба исправить.
Ждем тебя в гости. Шакирбаи".

И еще об Абхазии.
Много лет тому назад я с моим дорогим отчимом был на каком-то застольном мероприятии, на котором собралось человек триста или более абхазов.
Помнится, был август месяц, и поэтому за столом подавали только белое вино. Красное у хозяев закончилось. Отчим, как заслуженный человек – политкаторжанин, был тамадой, а я, в то время студент московского института, сидел на отшибе.
Через какое-то время после начала торжества к огромному столу, развернутому в виде буквы П, подошел очень красивый человек лет сорока, которого пригласили сесть на почетное место.
Человек оглядел стол и громко сказал:
– Я сяду за стол, только если мне нальют черного вина!
Это был скандал. Хозяевам было нанесено страшное оскорбление. За этим виделось что угодно, только не то, что произошло в действительности.
Старик абхаз, в черкеске с серебряными газырями, очень вежливо, с извинениями в голосе, произнес:
– Дорогой Фиридун, пожалуйста, садись. Уже послали за твоим вином, и через пять минут оно будет здесь.
Вино было вскоре доставлено, и обстановка разрядилась.
В перерыве между тостами я подошел к абхазскому историку и краеведу Вианору Пачулиа и, указав на красивого человека, спросил:
– Вианор, кто это?
Он удивленно посмотрел на меня и сказал:
– Ты что, не знаешь? Это старший брат нашего Фазиля!
Зная уважение абхазов к чинам земляков, первым делом я подумал, что Фиридун – брат первого секретаря Абхазского обкома КПСС Михаила Тимуровича Бгажба, а "Фазиль" – это просто партийный псевдоним.
Решив уточнить, я подошел к отчиму и спросил:
– Отец, Фиридун – это кто?
– Он старший брат Фазиля Искандера.
К моему стыду, в то время я еще не знал произведений Мастера. И фамилия Искандер мне ни о чем не говорила. Но я понял, что Фазиль Искандер – это великий человек в Абхазии, раз его брату оказывают такое уважение.
Позже я, конечно, прочитал все доступные произведения Фазиля. А с Фиридуном очень подружился. Часто бывал в его доме, на улице 4 марта, сейчас в этом доме музей Фазиля Искандера. Впоследствии именно Фиридун организовал на достойном уровне похороны моего дорогого отчима. Вечный им покой!